16+
Больше новостей

Да 26.2%

Нет 54.4%

Не нужно никаких мер 11.1%

Не знаю 8.3%

Всего голосов: 386

Больше опросов

Линас Зайкаускас: «Как сделать так, чтобы стало хорошо, но без реформ?»

В Сургутском театре снова грядет большая премьера. Юбилейный XV сезон ознаменуется постановкой известного режиссера Линаса Мариюса Зайкаускаса – комедией «Женитьба» по одноименной пьесе Николая Гоголя.

Линас Зайкаускас уже неоднократно ставил спектакли на сургутской сцене. Его постановки – от ярких и озорных «Жутко трогательных сценок про любовь» до пронзительной, душераздирающей «Чернобыльской молитвы», – объединяет, пожалуй, то, что к ним невозможно остаться равнодушным.

О жанрах «высоких» и «низких», о классическом наследии и современном искусстве, о вечных темах любви и семьи, о национальном мироощущении и о предстоящей премьере «Женитьбы» режиссер согласился поговорить после репетиции.

– Линас, ваше знакомство с Сургутским театром началось в 2007 году. Пожалуйста, расскажите, как это произошло?

– Вспомнить тяжело. Такой калейдоскоп театров… Помню, что состоялось знакомство благодаря Тюменскому театру и Владимиру Коревицкому. Я там ставил спектакль, и директор Коревицкий в телефонном разговоре с Тамарой Никифоровной Лычкатой рассказал про меня. Тамара Никифоровна заинтересовалась и пригласила на премьеру спектакля Гарольда Стрелкова «Между Адом и Раем». Я очень благодарен и ей, и художественному руководителю Владимиру Владимировичу Матийченко за то, что они стали приглашать меня работать в Сургутском театре. Мне очень импонирует их творческая и жизненная активность, целеустремленность. Людям, которые сумели открыть театр не во времена Советского Союза и не в Москве, не в Петербурге, а в таком сложном для искусства городе, - следует поставить памятник при жизни.

– Вы – человек активный, приветливый, жизнерадостный. Но есть такой момент: люди веселые, любящие жизнь зачастую создают мрачные и надрывные произведения. Например, драматург Морис Метерлинк. Ведь, ознакомившись с биографией и узнав про его многосторонние увлечения, трудно поверить, что этот же самый человек написал такие пьесы, как «Непрошеная» и «Смерть Тентажиля». И наоборот – меланхоличный, покушавшийся на самоубийство Михаил Зощенко сочинял гениальные юмористические рассказы. Парадокс. Ваша ситуация весьма близка к ситуации Метерлинка. Ведь такие спектакли, как «Protection. Спаси меня» и «Чернобыльская молитва» заставляют зрителя думать о тяжелых вещах и примерять на себя страшные ситуации… Как вы думаете, почему так происходит? Дело в одной только сублимации или в чем-то еще?

– Всем литовским режиссерам хочется быть великими трагиками. Может, потому что трагедию, как искусство высокое, уважают больше, чем комедию (смеется).

– Испокон веков так сложилось. Трагедия – высокий жанр, играть в трагедиях почетно. А у вас ведь имеется опыт постановки античной трагедии!

– Да, ставил «Медею» Еврипида. Один из первых моих спектаклей. Жаль, что директора театров неохотно берут античные пьесы в репертуар. Сразу возникает проблема – как привлечь публику на такую постановку. Хотя… смотря как поставить спектакль. Вот греки и грузины умеют делать трагедии. Ведь в трагедии, кроме бытовой логики, должно быть сильное чувство экстремальности и боли. Причем боли не в самом привычном понимании, а такой, которая делает человека невменяемым. Логика тоже должна быть не бытовой, а логикой человека в состоянии аффекта. Поэтому многие режиссеры не очень знают, как поставить чистую трагедию, не превратив ее ни в драму, ни в мелодраму. Русская театральная школа и трагедия мало совместимы. Потому что она, по сути дела, не углублялась в проблематику трагедии и трагедийности. Не «преуспели», так бывает. Зато «преуспели» в другом. А грузины, например, не научены играть Чехова.

Наверное, еще и южный темперамент сказывается?

– Да, он имеет значение. Русский народ – тоже очень темпераментный народ. Но темперамент не всегда связан с жизненной активностью. Точнее, с предприимчивостью и активностью. Есть, конечно, в русской литературе и такие гиперактивные герои, как Печорин, Штольц, Кречинский, Кочкарев. Но есть и великая традиция, исходящая из фольклора и сказок – лежание на печи, надежда на авось и мечта, что все устроится по щучьему веленью. Конечно, персонаж комедии «Женитьба» Подколесин – это такой тип. Он очень хотел бы изменить свою уже самому ненавистную жизнь, но также был бы не прочь, чтобы эта жизнь изменилась сама, без приложенных усилий. Как мы знаем, зачастую произведение искусства в частном заставляет увидеть общее. Тот страх перед переменами, перед реформами переносится с частного – Подколесина, – на общество в целом. Какой бы плохой ни была жизнь, - она уже вошла в привычку, в ней понятно, как существовать. И поэтому реформы подсознательно воспринимаются как угроза безопасности. Вообще, Россия переживает изменения очень трудно. Вот каким образом сделать так, чтобы стало хорошо, но без реформ? (смеется). Это – одна из тем «Женитьбы» Николая Гоголя.

– Вот мы заговорили о русской классике. Сейчас вы ставите «Женитьбу» – классическую комедию, до этого активно обращались к творчеству Антона Чехова. В Сургутском театре у вас тоже есть «чеховская» постановка – «Жутко трогательные сценки про любовь». Чем вас привлекает Чехов?

– Он дает пространство моей режиссерской мысли. Как и Шекспир. Еще такой простор лично мне дают античные авторы и «романтики». А вот Островский – совсем нет.

– За время студенчества я успела сделать такое наблюдение: те, кто любят и понимают Чехова, сторонятся Достоевского. И наоборот. У вас тоже такое ярко выраженное предпочтение одного другому?

Достоевского я не ставил, хотя и люблю его творчество, и уважаю, и преклоняюсь перед ним. А Чехова поставил почти всего (смеется).

– Линас, если бы Вы снова ставили в Сургутском театре спектакль по Чехову… Допустим, «Дядю Ваню». Как бы Вы распределили роли?

– «Дядю Ваню» пока рано ставить с молодыми сургутскими актерами. Он должен иметь свои сорок семь лет. Помните, как Войницкий говорит: «Мне сорок семь лет; если положим, я проживу до шестидесяти <…>»? Молодые актеры не смогут этого понять. Вообще, Чехов-драматург – автор не для молодежи. Его большие пьесы начинаешь понимать после тридцати лет. Сургутский театр – театр молодой, у него это еще впереди.

– А какой возраст можно считать наиболее подходящим для восприятия творчества Гоголя?

– А здесь это не важно. Гоголя понимают все, независимо от возраста. Он одинаково близок и тинейджерам, и пожилым. Но лучшие зрители и читатели, восприниматели искусства как такового, как правило, в возрасте от тридцати до сорока лет. Когда уже и жизненный опыт есть, и либидо не утрачено.

– Еще возникает другой вопрос, из разряда «вечных»: классика и современность, их противопоставление и взаимосвязь, а также современные прочтения и трактовки классических произведений. Вы активно работаете с классикой, но на первый взгляд может показаться, что в списке ваших постановок преобладают современные пьесы. Или это ошибочное впечатление?

– Ошибочное. Думаю, что где-то половина наполовину. Для меня не имеет значения, классическая пьеса или современная. Имеет значение, вижу я эту пьесу, как такое театральное кино, или не вижу. Если вижу, то ставлю. Если нет – не ставлю. Что касается современного или несовременного прочтения, то эта проблема кажется мне немного высосанной их пальца. Я считаю, что произведение может быть сделано интересно либо нет. Или ты с интересом смотришь спектакль по Шекспиру или Мольеру, где герои одеты в современные костюмы и пользуются сотовыми телефонами и планшетами; или ждешь, когда же это закончится. Я видел множество спектаклей как из первой, так и из второй категории… Вообще, осовременивать очень легко вечное, великих авторов. Они от подобного приема ничего не теряют, а часто даже приобретают. А есть иные пьесы и иные драматурги, слишком привязанные к конкретному времени, неотделимые от него. Я считаю, что такой материал не стоит осовременивать.

– В «Женитьбе» вы не прибегаете к осовремениванию, зато удивляете другой режиссерской находкой. Наверняка всем зрителям захочется узнать, почему в новом спектакле играют только актрисы. И женские, и мужские роли.

– Ответ кроется, опять же, в русском темпераменте и в русской действительности. Россия – матриархальная страна. Мнение об особенной красоте русских женщин возникло неспроста. Они активны! Я убежден, что только активный человек может быть по-настоящему красивым. А в скандинавских странах, наоборот, красивы и активны мужчины. Это ощущается даже в звучании речи, ее мелодике. Все славянские языки очень женственны. Обратите внимание: слово «мужчина» заканчивается на «а». Как и слово «женщина». Для слуха иностранца это звучит, как слова женского рода. Русский язык мягкий, больше идет именно женщинам. А вот германские языки – противоположный случай. В английском языке окончание этих слов тоже совпадает, но оно «мужское» - «man», «woman». Немецкий также очень подходит мужчинам, а когда на нем говорит женщина… Это даже страшновато (улыбается).

– Интересное наблюдение! Но я первоначально подумала о другом варианте, скорее, что называется, лежащем на поверхности. В мировой драматургии весьма распространен сюжет, когда переодетая в мужской костюм девушка спасает свою любовь и добивается всех целей. Виола в шекспировской «Двенадцатой ночи» входит в доверие к своей сопернице и влюбляет ее в себя. Так произошло потому, что по-настоящему понять женщину способна только другая женщина?

– И понять, и поддержать! (смеется)

Художественным оформлением спектакля занимается ваш постоянный соавтор Маргарита Мисюкова. Скажите, как она искала визуальные решения к «Женитьбе»?

– Во-первых, нужно было показать, что действие происходит то в одном доме, то в другом. Во-вторых, требовалось с помощью интерьера выразить также интеллектуальный уровень жителей этих домов. Так как уровень и Подколесина, и Агафьи Тихоновны достаточно низок, то их художественные вкусы тоже должны быть невысокими. Маргарита решила, что лучше это показать с помощью некогда любимых в русских домах настенных ковров. Особенно когда на них изображены китчевые картинки вроде оленей или лебедей. А поскольку и Агафья, и Подколесин хотят некой идеальной второй половины и сами не могут сформулировать, какой именно, то художница решила поместить на стены домов этакий фоторобот – галерею носов, губ, глаз, усов и всего того, о чем говорят персонажи пьесы.

– Расскажите, по какому принципу происходило распределение ролей между актрисами? Что имело ключевое значение для вас при создании того или иного образа? Например, Диана Катеруша – одна из самых ярких и бесспорно красивых актрис. Как вы увидели в ней толстого экзекутора Яичницу?

– Первую неделю мы сидели за столом, и разные актрисы пытались читать разные роли. И как-то постепенно все сложилось. На это повлияли как внешние качества, так и внутренние особенности каждой из актрис. Потому что выяснилось, что какая-то актриса более женственная и лиричная, и она всяко не сможет сыграть более «жесткую» роль. И наоборот, есть актрисы, которые могут. Потребовалась неделя, чтобы понять, какая роль на какую актрису больше «ложится».

– Роль Агафьи Тихоновны исполнит Анна Махрина, а роль Подкол есина – Юлия Тюкалова. Как сами актрисы восприняли своих героев? Ведь это достаточно необычный опыт перевоплощения.

– Вот об этом нужно спрашивать их самих. Мы с ними существуем в разных плоскостях: они на холсте, я – перед холстом. Как восприняли? Сказать не могу. Они со мной не делятся (смеется).



31 октября 2014 в 09:54, просмотров: 4022, комментариев: 0


Комментариев пока нет.

Комментарии могут оставлять только зарегистрированные пользователи.

Вы можете войти на сайт или зарегистрироваться